Ни в одной другой стране мы не видели столько шествий за два дня.
Сначала был какой-то протест. Люди с красными флагами, на которых Чегевара в берете, скандировали и требовали, и натужно гудели в раковину, обходя главную площадь по периметру.
Не знаю, чего хотели они, а я хотела, чтобы они немедленно прекратили это безобразие, потому, что дико болела голова. В итоге мы затаились в каком-то кафе, но их все равно было слышно.
Потом, под вечер было второе шествие, на этот раз религиозное.
Чествовали святого Франциска Ассизского. Студенты католического колледжа дудели в трубы, били в барабаны, несли иконы и фигуру святого в полный рост. Святой Франциск источал аскезу и благость, а за ним и за оркестром весело топала мелкая ребятня с фонариками в виде игрушек: машинки, динозавры, зверюшки.
Вот так то воспитывают в детях религиозный дух: кому не хочется пройтись с фонариком! Вот и святой Франциск ассоциируется у них с чем то приятным и весёлым. Дальше — отдадут тебя в школьный оркестр, чтобы играл религиозные гимны, хоругвь дадут в руки, если нет слуха и так далее. В итоге Перу остаётся глубоко религиозной страной.
Отходя в сторону, хочу сказать, что к Франциску Ассизкому у меня с некоторых времён особенно теплое отношение. Наши осенние путешествия уже стали традицией, а его день рожденья празднуется как раз в начале октября. Святой Франциск стал как бы спутником в наших странствиях. И мы, ни разу не католики, отмечаем его незримое присутствие рядом с нами в разных странах. Иногда я ловлю себя на том, что я мысленно разговариваю с ним, проходя мимо соборов и монастырей, построенных в его честь. В Австрии, в Перу, в Италии…“ Привет, святой Франциск! Мы и здесь тебя нашли. Ну как ты? С днём рождения! Увидимся!” Не осеняем себя крестами, не возносим молитв, просто видим в нем старого знакомого, с которым ещё встретимся в пути.
На следующий день несли какие-то мощи в стеклянном саркофаге. С музыкой, понятное дело.
Даже на тропе Салкантай, проходя мимо маленького поселка, мы увидели репетицию школьного оркестра и будущего шествия. Такие они, перуанцы, хлебом не корми, дай пройтись с помпой.
Сегодня утром валялась в номере по причине нездоровья — с улицы неслись звуки духового оркестра. “Вот неймётся им,” подумалось мне. Оказалось, неймётся, ещё как. Когда во второй половине дня мы отправились на возвышение Саксауман, оттуда тоже доносились звуки труб и барабанов.
Перуанцы — веселые люди. Отовсюду доносится музыка: из любого магазина, из любого кафе, из любой подворотни. Из такси, которое везёт нас в гостиницу, из микроавтобуса, что везёт нас к тропе, из собора, где идёт утренняя служба. Музыка несется из школы, где школьный оркестр репетирует концерт, от стройки, где отбойный молоток гремит громче, чем музыка. В центре города, где инфраструктура расположена особенно тесно, все это сливается во всеобщее ликование и голова идёт кругом. Музыка доносится сейчас, в десять вечера, когда, по идее, хочется уже уснуть, а у них все веселье.
Музыка — это хорошо, но я не привыкла к ней в таком количестве. И мы убегаем в горы.
В горах стало ясно, что от избытка музыки можно спрятаться только если ты один на тропе. Если же параллельно с тобой идёт организованная группа, то непременно из телефонов шерпов будет литься темпераментная музыка. В начале тропы Салкантай спрятаться от музыки было невозможно, потому что на перевал шли толпы и толпы народа. Исключением из этого музыкального насилия стал один паренёк из местных инструкторов, который не только легко и непринужденно шёл вверх, на перевал, но и подыгрывал себе на зампонье — инструменте из бамбуковых трубочек разной высоты. Мне даже показалось, что с такой музыкальной поддержкой идти стало легче.